Как мир вышел из бедности

THE TENGE продолжает рубрику выходного дня о выдающихся экономистах, чьи идеи повлияли на современную экономическую науку и подходы к анализу рынков, институтов, предпринимательства и экономической политики. В предыдущем выпуске мы рассматривали вклад Алана Гринспена. Сегодня в центре внимания — Дейдра Макклоски.

Дейдра Нансен Макклоски — американский экономист, историк и ритор, одна из самых заметных фигур на стыке экономической истории, методологии экономики и либеральной политэкономии. С 2000 по 2015 год она преподавала в Университете Иллинойса в Чикаго, где читала курсы по экономике, истории, английскому языку и коммуникации. Макклоски написала 17 книг и около 400 научных работ, а её ключевые идеи связаны с объяснением современного экономического роста, переоценкой роли буржуазии, анализом языка экономической науки и критикой формального подхода к статистической значимости.

Теория «Великого обогащения»

Почему именно в последние два столетия человечество смогло выйти из многовековой ловушки бедности и перейти к устойчивому росту доходов, продолжительности жизни, производительности и качества потребления? До XIX века большинство обществ жили в условиях крайне ограниченного прироста доходов. Технологические улучшения происходили, но их эффект часто растворялся в демографическом росте, войнах, фискальном давлении и слабой мобильности.

Макклоски спорит с объяснениями, которые сводят экономический рывок Запада исключительно к капиталу, колониям, институтам, накоплению сбережений или развитию науки. Она не отрицает значения этих факторов, но считает их недостаточными для объяснения масштаба и устойчивости произошедшего сдвига. Капитал существовал и раньше, торговля развивалась задолго до индустриализации, государства строили институты и до XIX века, а научные знания сами по себе не всегда превращались в массовое повышение производительности. Главная проблема таких объяснений, с ее точки зрения, заключается в том, что они описывают условия роста, но не объясняют, почему именно в определенный исторический момент миллионы людей начали систематически применять знания, предпринимательство и коммерческую инициативу для постоянного улучшения производства, услуг и повседневной жизни. В книге Макклоски прямо формулирует свою позицию: «Великое обогащение» было связано с распространением улучшающих идей, возникших из новой либеральной среды, а не только с капиталом или институтам.

Современный рост стал возможен тогда, когда общество изменило отношение к человеку, занимающемуся торговлей, производством, изобретением и предпринимательством. В традиционных обществах коммерческая деятельность часто воспринималась как низкий или второстепенный род занятий по сравнению с землевладением, военной службой, религиозным авторитетом или государственной властью. Макклоски показывает, что перелом произошел тогда, когда купец, инженер, ремесленник, предприниматель, организатор производства получил не только юридическую защиту, но и социальное признание. Экономическое значение имело не одно право собственности само по себе, а более широкий культурный сдвиг. Обычному человеку стало позволено улучшать, экспериментировать, конкурировать и зарабатывать на новых решениях без постоянного морального осуждения со стороны элит.

Предпринимательский эксперимент перестал восприниматься как угроза установленному порядку и постепенно стал нормальной частью экономической жизни. Инновация приобретает значение, когда проходит проверку спросом, конкуренцией и практическим использованием. Рынок в этой логике выступает не только механизмом обмена, но и фильтром, который отбирает полезные улучшения из множества проб, ошибок и частных инициатив. Необходимо, чтобы общество не подавляло тех, кто предлагает новое, не считало коммерческий успех подозрительным сам по себе и не закрепляло социальный статус только за наследственной элитой или государственным аппаратом.

Макклоски предлагает рассматривать капитализм как культурный режим, в котором улучшение становится социально допустимым и экономически вознаграждаемым. В этом её отличие от более институциональных объяснений роста. Институты важны, но они работают по-разному в зависимости от того, какие идеи господствуют в обществе. Одни и те же формальные правила могут поддерживать развитие, если они встроены в культуру доверия к инициативе, и оставаться малоэффективными, если общество продолжает презирать предпринимательство, бояться конкуренции или воспринимать прибыль как признак моральной ущербности.

Реабилитация буржуазии и предпринимательства

В классической критической традиции буржуазия часто описывалась как слой, ориентированный на прибыль, расчет и накопление. Макклоски предлагает иной взгляд. Предприниматель у Макклоски — это фигура, которая соединяет идею, риск, организацию и рыночную проверку. Он действует в условиях неопределённости, пробует новые решения и берёт на себя ответственность за результат. В отличие от рантье, бюрократа или наследственной элиты, предприниматель получает доход за способность предложить обществу более полезный способ производства, обмена или потребления. Поэтому прибыль в этой логике выступает сигналом того, что идея прошла проверку рынком.

Макклоски спорит с представлением, будто коммерческая культура неизбежно разрушает моральные основания общества. Предпринимательская экономика требует набора добродетелей как доверия, честности, расчётливости, дисциплины, готовности к сотрудничеству, уважения к договору и способности думать о потребностях другого человека. Рынок держится не на одном эгоизме. Чтобы сделка повторялась, репутация имела вес, а бизнес развивался, участникам приходится учитывать интересы партнеров, клиентов и сотрудников.

Кроме того, на протяжении долгого времени высокий статус закреплялся за землевладением, военной службой, близостью к власти или религиозным авторитетом. Коммерческая деятельность считалась вторичной, низкой или подозрительной. Подобное отношение сдерживало развитие. Общество могло иметь талантливых людей, ремесла, знания и торговые связи, но при этом ограничивало социальную энергию тех, кто был способен создавать новое. Когда предпринимательство стало уважаемым занятием, экономическая активность получила иной масштаб.

Особое значение в её аргументации имеет понятие буржуазного достоинства. Речь идёт о признании права обычного человека улучшать свое положение через труд, обмен, изобретательность и коммерческий успех. Если общество уважает предпринимателя, то талантливые люди чаще идут в производство, торговлю, инженерные решения и управление, а не стремятся только к государственной должности, ренте или привилегии. Экономика получает больше людей, заинтересованных в создании ценности, а не в распределении доступа к уже существующим ресурсам.

Риторика экономики

В книге «The Rhetoric of Economics» она показала, что экономисты работают не только с моделями, уравнениями и статистикой, но и с языком убеждения. Экономическая статья, прогноз или политическая рекомендация всегда строятся как аргумент. Автор выбирает исходные предпосылки, определяет важные переменные, подбирает метафоры, задаёт рамку интерпретации и убеждает читателя в том, что именно его объяснение является наиболее сильным.

Экономисты часто представляют свои выводы как прямой результат данных, однако данные сами по себе не говорят. Их нужно отобрать, очистить, встроить в модель, сравнить с альтернативными объяснениями и перевести в понятный вывод. На каждом этапе возникает пространство для интерпретации. Поэтому экономический анализ зависит от качества аргументации так же сильно, как от качества расчётов.

Она критиковала превращение математики и эконометрики в знак интеллектуального превосходства. Модель может быть технически сложной, но слабой по смыслу. Регрессия может выглядеть убедительно, но опираться на спорные предпосылки. Теоретическая конструкция может быть элегантной, но плохо объяснять реальную экономическую жизнь. Для нее сила экономической работы определяется не количеством формул, а способностью ясно показать механизм, ограничения и практический смысл вывода.

Экономисты постоянно используют метафоры в стиле «рынок как механизм» или «экономика как машина», «равновесие как точка покоя» и пр. Если экономика описывается как машина, то возникает соблазн искать рычаги управления. Если рынок описывается как разговор между участниками, внимание смещается к информации, доверию и координации. Макклоски показывает, что метафоры не являются второстепенными деталями.

Когда экономист говорит о налогах, инфляции, безработице или регулировании, он не просто сообщает расчёт. Он предлагает обществу определённую рамку понимания. Например, инфляцию можно описать как результат избыточного спроса, монетарного импульса, роста издержек, слабой конкуренции или институциональных ограничений. От выбранной рамки зависит набор решений, таких как повышение ставки, бюджетная консолидация, антимонопольная политика, поддержка предложения или структурные реформы.

Экономист у неё не техник, который просто применяет готовый инструмент, а участник научного разговора. Он должен уметь объяснять, спорить, признавать слабые места своей модели и понимать альтернативные интерпретации. Плохая риторика скрывает спорные допущения за сложным языком, а хорошая риторика делает аргумент прозрачным.

Таким образом, Маклоски пытается вернуть гуманитарность в экономическую науку. Она напомнила, что экономика изучает человеческие действия, выбор, ожидания и институты, а значит, не может полностью избавиться от языка, смысла и убеждения. Формальная строгость важна, но она не заменяет ясного мышления. Экономическая наука становится сильнее, когда признает собственные способы аргументации и открыто работает с ними.